– один из выдающихся художников, олицетворяющих собой Золотой век иконописи XIV-XV вв. на Руси. Его имя стоит в ряду великих иконописцев – Феофана Грека и преподобного Андрея Рублёва.
Фрески Дионисия в соборе Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря – единственный в России памятник с полным циклом росписей, сохранившихся в первозданном виде от полутысячелетнего периода XI-XV вв. русской средневековой культуры. Уже по этой причине они имеют уникальное значение, несравненно возрастающее из-за авторства гениального мастера, которого его современники называли "мудрым", "пресловущим паче всех в таковом деле", "началохудожником живописания" на Руси. Площадь фресковой живописи составляет около 700 кв.м. и включает в себя порядка трехсот композиций художника. Фрески Ферапонтова монастыря занесены в Список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО, включены в Государственный свод особо ценных объектов культурного наследия народов России.
Долгая жизнь уникального памятника требует сегодня беречь и сохранять его. И ещё не так давно эта проблема становилась едва ли не главным препятствием для изучения фресок. Тем более не представлялось возможности живого, органичного воздействия этого непревзойдённого образца «умозрения в красках» на столь отдалённый от него во всех отношениях мир. Проект фотохудожника и издателя Юрия Холдина «Свет фресок Дионисия – миру» стал настоящим откровением для ценителей древнерусского искусства, а для широкой аудитории – подлинным открытием этого памятника мирового значения.
сочетающий свежесть авторского взгляда с новейшими технологическими решениями, разрушил привычные стереотипы в представлении и изучении пространственной фресковой иконописи. Из-за односторонности подачи образа ферапонтовских фресок, неизбежной при их музеефицировании и светском характере их исследования, они, будучи памятником мирового значения, в отечественной культуре существовали словно "на обочине". Подход Ю.Холдина впервые представил собой не искажённо-фрагментарную, плоскостную иллюстрацию фресок, а позволил включить зрителя в образный строй целостного восприятия храмового пространства, при определённой освещённости раскрывающегося как "небо на земле". В огромном цикле работ фотохудожника найден световой камертон, создающий у зрителя впечатление одномоментного погружения в единое цвето-колористическое пространство собора.
Это уникальная работа и художественная, и научная одновременно. Исключительно высокий качественный уровень воспроизведения созданного материала связан с новаторской разработкой в области физики света и в области цветоведения. По мнению авторитетных специалистов - это не только "переворот в нашем искусствоведении и книгоиздании", но и "рождение нового жанра", открывающего "жизнь иконописных образов в сакральном пространстве". Возник повод говорить о том, что тончайший художественный перевод Холдина, ставшего прозрачнейшим стеклом, преломившем и собравшем свет фресок, защитил авторское достоинство и подлинный уровень качества труда великого иконописца. Мы впервые за всё время существования памятника получили возможность видеть Дионисия, неизвестного миру. Эффект работ Ю.Холдина связан с раскрытием на языке другого искусства подлинного духовного измерения образов знаменитого собора. По сути это тот же эффект обратной перспективы, благодаря которому человек в храме ощущает себя вовлечённым в образный строй иконы, фрески, а не сторонним наблюдателем извне. Одно из наиболее точных определений произведений Ю.Холдина: "икона иконы", "созерцание созерцания". Его художественный перевод с языка фресковой иконописи на язык светописи - это опыт видения, созерцания, "умозрения в красках" современного мастера; опыт откровения, который исключает ремесленный повтор, возникающий при копировании. Благодаря искусству фотографии, строящемуся по законам линейной перспективы, передавшему бесконечную глубину времени ушедшего, с одной стороны, с другой - показавшему иконописные образы без малейшего искажения, либо нарушения канона, осуществилась связь времён. В новом изобразительном формате усилился объём и полифония звучания классического наследия. Светописный образ знаменитого собора, представленный глазами современного художника без единой тени земного мира, обрёл новую жизнь, привлекая постепенно всё более обширную аудиторию.
Фрагмент "Слова..." Юрия Холдина из альбома «Сквозь пелену пяти веков: сокровенная встреча с фресками Дионисия Мудрого». - М., 2002.- С.22 - 23.
Духовное пространство Руси немыслимо без православных монастырей Русского Севера. Паломничая от Троице-Сергиевой Лавры до островных монастырей Ладожского озера и Белого моря, не обойти Белозерского края – Русской Фиваиды на севере. Русский писатель и историк Андрей Муравьёв писал: «Преподобный Сергий стоит во главе всех на южном краю сей чудной области и посылает внутрь её своих учеников и собеседников, а преподобный Кирилл, на другом её краю, приемлет новых пришельцев и расселяет обители окрест себя, закидывая свои пустынные мрежи даже до Белого моря и на острова Соловецкие». На этой земле, облагороженной с конца XIV столетия множеством основанных здесь православных обителей, стоит и Ферапонтов монастырь, слава которого приумножилась и до сего дня притягивает внимание всего мира благодаря фресковым росписям собора Рождества Богородицы, созданным великим русским иконописцем второй половины XV века Дионисием.
На протяжении пяти веков большая часть монументальных работ выдающихся художников эпохи исихазма, давшей небывалый расцвет иконописи на Руси – Феофана Грека, Даниила Чёрного, преподобного Андрея Рублёва, Дионисия, – погибла. Но фрески Ферапонтова монастыря уцелели и донесли до наших дней тончайшую красоту православной культуры XV столетия, которая так и осталась недосягаемым идеалом. Впоследствии этот дионисиевский труд станет камнем преткновения для многих. Будут подражать стилю, пытаться воспроизвести его композиции, вплоть до буквального копирования, но никому уже не удастся передать этот особый, явленный в творчестве Дионисия свет, преображающий бесконечную многокрасочность мира. Потрясающий по мощи и глубине богословской мысли цикл фресковых росписей храма Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре поражает воображение тех, кто соприкасается с этим творением.
Изучение фресок, принадлежность которых кисти Дионисия стала открытием в начале XX века, совпало со временем, когда разбрасывали камни (ср.: Еккл. 3,5), стоявшие во главе угла в эпоху расцвета Святой Руси. Иконописный канон поэтому интерпретировался как «единообразие приёмов»; видение художником красоты мира, приобщённого славе Божией, воспринималось как «эстетика в красках»; отсутствие внешней динамики, характерное для молитвенного предстояния, – как «недостаток» или черты церемониальной «парадности и торжественности»; светоносный центр – образ Фаворского света в дионисиевских композициях – называли «пустым центром»; а обратную перспективу, связанную с религиозным восприятием мира, пытались подчинить системе виртуальных геометрических расчётов, разрушавших не только цельность восприятия композиций, но и духовное их содержание.
…Дионисий выстраивал свою жизнь, как и большинство его соотечественников, соизмеряя её с Евангелием. В последние годы мы ощущаем, что, подобно «блудному сыну», устав питаться суррогатом чуждых России учений, наш народ, имеющий тысячелетнюю христианскую историю, возвращается к своим истокам. И единственный путь, на котором современному человеку, далёкому от напряжённой богословской мысли XV столетия, возможно приблизиться к постижению смысла созданных художником произведений, – обращение к корневым основам православной традиции: в ней подлинный источник творческого вдохновения великого мастера.
Смею надеяться, что проект «Свет Фресок Дионисия – миру» откроет возможность, долгие годы бывшую преимуществом узкого круга специалистов, увидеть ферапонтовские фрески в достаточно полном объёме и отнестись к этому светильнику нашей духовной культуры, зажжённому пятьсот лет назад верой и талантом Дионисия, вдумчиво и неспешно.
(15.08.1954 – 29.07.2007) – московский фотохудожник и издатель, член Союза кинематографистов России (с 1989 г.) и Международного художественного фонда (с 2003 г.), член IFPO, фотожурналист международного агентства American image press (квалификация ААА, с 1993 г.).
Создатель, генеральный директор, художественный руководитель и продюсер Издательско-Фотографического Центра «ИФА» (с 1993 г.).
Основатель и президент НО Фонд «Фрески Руси» (с 2005 г.).
В 1980-ые гг. неоднократно получал международные награды за работы в области искусства ассоциативной фотографии. В 1990 – 2007 гг. привлёк внимание широкой аудитории, работая над большими темами «Святые места России» и
«Свет фресок Дионисия – миру».
Благодаря богатейшему диапазону художественной палитры и найденному новому стилю воплощения монументальных образов-циклов, мастер признан в профессиональной среде "лучшим фотохудожником страны", "выдающимся фоторежиссёром "Страны Воскресения", столь совершенно представленной в мире дионисиевских образов, а его произведения, впервые в истории отечественного и мирового искусства фотографии адекватно раскрывшие главные достоинства знаменитых фресок Ферапонтова монастыря, называют сегодня "богословской светописью".
Тяготение к языку образно-драматургического повествования, раздвинувшему границы жанров в искусстве фотографии, нашло наиболее полное выражение в создании авторских оригинальных изданий и экспозиционных материалов последних лет. Среди них наиболее значительны:
. Альбом. Автор проекта и издатель – Юрий Холдин. Концепция, драматургия, жанровая и постановочная съёмка, дизайн-макет, подготовка к печати, фотографии: Ю.И.Холдин. Текст Е.В.Даниловой. 2002 г. (Отпечатано в Бельгии).
с первоначальным названием «Фрески Руси. Дионисий. Золотой век иконописи XIV-XV вв.», (последнее название «Свет фресок Дионисия»). В течение 2006 – 2009гг. экспонировалась в различных залах:
Государственная Третьяковская галерея (Москва), 16 февраля - 25 марта 2006 г.;
Государственный объединённый музей-заповедник (Великий Новгород) 14 апреля - 25 мая 2006 г.;
Муниципальная художественная галерея (Кострома), 23 июня - 23 июля 2006 г.;
Российская академия художеств (Санкт-Петербург), 6 сентября - 25 октября 2006 г.;
Российский государственный гуманитарный университет (Москва), 12-27 января 2007 г.;
Центральный выставочный зал «Манеж». Международная выставка «Свет миру» (Москва), 30 января - 3 февраля 2007 г.;
Выставочный зал Академии управления МВД России (Москва), 5 – 22 марта 2007 г.
Политехнический музей, Мраморный зал (Москва), 17 апреля - 3 июня 2007 г.;
Музей декоративно-прикладного искусства России (Москва), организатор – Фонд Святого Всехвального апостола Андрея Первозванного 27 июля – 15 ноября 2007 г. (последняя прижизненная выставка Юрия Холдина);
Мерано (Италия), организатор – Фонд Святого Всехвального апостола Андрея Первозванного, 4 – 8 декабря 2007 г.;
Государственная картинная галерея им. А.А.Дейнеки. (Курск), 3 апреля – 7 мая 2008 г.;
Государственный музей архитектуры им. А.В.Щусева (Москва), 22 июля – 1 октября 2008 г.
Центральный выставочный зал "Манеж". В рамках православной выставки "Пасхальный подарок"(Москва), 28-30 марта 2009 г.
Ссылки по теме:
ФРЕСКИ В ФОТОРАМКЕ.ТЕЛЕКАНАЛ "КУЛЬТУРА"
Под светом Вифлеемской звезды. Ушёл из жизни Давид Ашотович Саркисян
В Рождественскую ночь ушёл из жизни Давид Ашотович Саркисян (23.09.1947 – 7 января 2010), директор Музея архитектуры им. А.В.Щусева – уникальный, талантливейший человек, на протяжении нескольких лет оказываший очень своевременную, бесценную поддержку проекту Юрия Холдина. Он умел оценивать, умел видеть, умел подставлять в трудные минуты дружеское плечо и стремительно, совершенно бескорыстно помогать...
Давид Саркисян на открытии выставки "Памяти Юрия Холдина", 29 июля 2008 г.
В июле 2008 года в белокаменной двустолпной палате МУАРа он открыл выставку «Памяти Юрия Холдина», впервые после смерти фотохудожника сменив ракурс осмысления его огромного труда.
Все проходившие раньше выставки воспринимались иначе. Впервые слишком реалистично представленный Дионисий, не позволял сразу понять, что за фотографическими фресками огромный труд другого мастера, глазами которого мы теперь можем Дионисия воспринимать, значительно реальнее, чем в родных стенах древнейшего Ферапонтовского собора, откуда, казалось, с благословения самого пресловущего в русской земле иконника его образы были выпущены, став достоянием пространства современности. Возможно ли было понять это сразу, когда раскрытые светописью фрески буквально всех оглушили своим чистым, неотмирным сиянием?
«Я абсолютно обомлел, увидев книгу Юры «Сквозь пелену пяти веков». Мы с ним тут же, в одну секунду подружились. Он сказал, что он мечтает здесь (в здании Аптекарского приказа) сделать такую выставку. Я сказал: «Вперёд». Это было в 2005. Потом получилось так, что выставка первая была в Третьяковской галерее, потому что там кому-то хотелось, а он переживал по этому поводу. После этого он приходил несколько раз, пару раз сказав: «Давайте сделаем в другом ракурсе». К сожалению, сейчас мы делаем в другом ракурсе и ракурс очень печальный, потому что Юры нет с нами, но всё равно это радостное событие. Будем считать, что Юра радуется. Его нет год, но сегодня здесь на выставке не покидает ощущение, что он есть и продолжает общаться с нами через свои работы. Хотя всё равно мне его очень жалко и очень недостаёт…» – говорил он, открывая выставку.
Я помню необыкновенное воодушевление мужа после первой встречи с Давидом Ашотовичем: «Человек такой же «группы крови» как и я. Живой взгляд, стремительно и точно воспринимающий главное. Не нужно было ничего доказывать и объяснять. И мысль не отвлечённая, а переходящая тут же в действие». Как и Юрий Холдин, сделавший как говорят теперь для искусствознания больше, чем искусствоведы, не будучи в прямом смысле человеком этой профессии, так и Давид Саркисян – исцеляющее воздействовал своим взглядом независимого эксперта «со стороны» на музейно-архитектурную среду, не будучи архитектором, по образованию. Видимо появление подобных им людей в культурном пространстве России на рубеже XX-XXI в.в. было необходимо. Оно дало мощную альтернативу застою, закату и скрытому очень болезненному процессу умирания «академической науки», глубоко разрушенной, особенно в гуманитарной сфере, грубым идеологическим вторжением. Благодаря таким людям – пассионарным, умеющим противостоять стихии разрушения, созидающим, способным чутко и бережно относиться к достойным следам любой творческой жизни, ни в жизни человеческой, ни в жизни культуры целого общества, эпохи, не обрывается, а восстанавливается связь времён.«Группа крови» была, действительно, одна – в волевом умении изменять потерявшие своё былое значение, но по-инерции продолжающие работать, убивая всякую живую мысль, стереотипы.
Многие просили меня делать фильм о Юре, но только Давид Ашотович не составляя для меня при этом бизнес-план, сказал: «Я Вам в этом помогу». И тут же – предпринял конкретные шаги.
Он не мог вспоминать о друге без боли. И все разговоры о том, что Господь забирает человека, когда он готов, были малоутешительны в свете его сердечной с Юрой связи. Даже афишу к выставке, на новом акценте которой он настоял, делал сам, не доверяя дизайнерам. Увидев один из проектов афиши с образом дионисиевского Авеля: «Не надо торопиться Юру канонизировать. Он был слишком живой человек. С безупречным вкусом… А здесь у Юры такая хорошая улыбка...», – говорил он, отбирая фотографии. Когда шла подготовка к открытию выставки Давид Ашотович чуть ли не полтора месяца никак не мог остановиться на решении – в каком из залов её делать: «Быть может всё же в Анфиладе? Меня не покидает мысль, что мы с Вами неправильно делаем... Катя, я сделаю, конечно, как Вы решите, но Вы поймите, я хочу как лучше именно для Юры», – убеждал он меня. – «Может, при жизни Юры, для Дионисия – был уместнее зал Аптекарского приказа, а сейчас может быть надо делать в главном здании, и не 70 работ, а все 150? Давайте ещё подумаем…» – говорил он вплоть до последнего момента, вызывая такой неопределённостью напряжение у своих сотрудников. Позвонил в час ночи перед началом монтажа: «Хорошо, давайте, на годовщину исполним всё же желание Юры, а позже, если у Вас получится постепенно доделать то, что он не успел, повторим через какое-то время снова, но уже в большом зале».
Когда выставка уже работала, выхожу я как-то из МУАРа (который на два с лишним месяца экспонирования выставки стал, по-существу, моим вторым домом) на Воздвиженку, навстречу – Давид Ашотович идёт в толпе и внимательно рассматривает как его афиша воспринимается в интерьере города: «Как Вам? Я тут очень постарался, чтобы Вам понравилось». Властная сила харизмы, деятельной творческой энергии, исключительного природного обаяния и артистизма роднили Давида Саркисяна с Юрием Холдиным. Даже не соглашаясь с чем-то, обижаться было совершенно невозможно, потому-что за каждым действием, поступком чувствовалось излучение необыкновенного добра.
Он умел радоваться, видя чей-то талант. Любуясь им, умел, оказывая самоотверженную поддержку, скромно уходить в тень...
Он очень любил Юру, и отсвет этой любви падал на всю дальнейшую историю трепетной заботы о его проекте.
После трагического ухода моего мужа в общении с Давидом Ашотовичем я постепенно стала возвращаться к жизни и начинать видеть, что и как я должна делать, а после выставки к годовщине Юрия устроенной им, я в буквальном смысле встала на ноги, словно после долгой болезни. Он каким-то, действительно чудесно-волшебным, непостижимым образом вернул жизнь (то, что составляло суть жизни) Юрия в пространство настоящего времени, а моё состояние обречённости существования «между небом и землёй» перевёл в праздник вечно длящейся встречи двух миров. Создавая идеальные условия для того, чтобы я продолжала задуманное некогда вместе с мужем, он предоставил мне на площадке Аптекарского приказа полную творческую свободу. Давая возможность набрать силу, чтобы научиться делать без привычной поддержки первые самостоятельные шаги, он как мудрый доктор, деликатно врачевал причину моего внутреннего оцепенения после случившегося. И заставил меня постепенно увидеть искренне воодушевлявшую его перспективу, того, что получалось у меня делать не без его неизменного участия. Он умел, не вмешиваясь, не навязывая своего мнения, создавать ощущение твёрдой опоры и веры в то, что всё, что получается – правильно, нужно людям. Даже в его афористичном юморе, действовало вполне здравое начало: «Женщину ни в коем случае нельзя поддерживать, если ей не 90 лет». В то тяжёлое для меня время он оказался единственным человеком, в подлинной мере оценившим сложность и масштаб обрушившихся на меня проблем. И пока я с переменным успехом освобождалась от иллюзорной помощи людей, паразитировавших на ситуации, он остановил меня от поспешных решений и предложил мне реальную помощь не только с перспективой дальнейшего экспонирования, но и хранения выставки, понимая важность сохранности того, что единично и повторить невозможно. «У Вас ведь у самого проблемы с хранением экспонатов музейного фонда… Неужели у Вас есть возможность взять на хранение такую огромную выставку?» – «У меня такой возможности нет. Но я это сделаю. Не представляю пока, как, но сделаю. Если это будет здесь, то за сохранность можно будет не переживать. То, что сделал Юра – подвиг, и научный, и художественный… Это вещи неповторимые. Жаль, что немногие это понимают, но это надо сохранить для будущего, рассчитывая хотя бы на то, что наши потомки будут умнее наших современников».
Он был потрясающий по масштабу эксперт, умевший продвигать дело, находя при этом очень точные слова, ёмкие и лаконичные. Их не всегда и не сразу слышали, но важнее и, безусловно, ценнее было другое – его чистое видение и желание защищать подлинные явления культуры, тончайшие по наполнению, хрупкие, этой защиты заслуживающие и в ней действительно нуждающиеся. Авторитет у него был колоссальный: достаточно было нескольких его слов и, уже не я должна была идти на переговоры и что-то долго объяснять, убеждая людей, а инвесторы сами по рекомендации Давида Ашотовича обрывали мой телефон, добиваясь встречи.
С уст заехавшего как-то на выставку Саввы Васильевича Ямщикова слетело привычное: «удалось пробить». «Кате ничего не надо было пробивать, – мгновенно отреагировал Давид Ашотович, – я сам хотел сделать эту выставку. Давно». С благословения его лёгкой руки любая проблема становилась «совершенно не проблемой». «Зал – Ваш и Вы – полная хозяйка». Он разрешил делать всё, что я считала нужным, а сам, заходя нередко на экспозицию со своими гостями, вёл себя на ней не как подобает хозяину и устроителю Пира, а как гость.
После закрытия выставки гостеприимный «дом Давида» (каким был в восприятии многих МУАР), так и остался для меня вторым домом, а переживание жизни как Праздника запечатлелось уже неизменно в моей душе.
Когда позднее я приходила просто рассказать о новых поворотах в делах или за советом, Давид Ашотович воспринимая мою боль, не только проливал свет на события, а тут же, с присущим ему горячим темпераментом, ни на миг не откладывая, начинал кому-то звонить и действенно, разрешать мои проблемы. «Вам такое предложение не нужно, оно ничего не даст для движения дела… Тут скорее не Вам будет помощь, а они хотят себя реабилитировать за счёт Вашего проекта…» – «А это имя Вам ничего не говорит?» – «Знаю, человек во многих отношениях симпатичный и добрейший, но зарекомендовал себя как чистой воды авантюрист…» – кого он только не знал! И тут же звонил в Париж, Лондон, Милан или Сан-Франциско, давая своим друзьям задание выяснить: «правильная» или нет площадка для выставки. «Издатели, будут вокруг Вас кружить… Будьте осторожны… Юра всё делал правильно… Я знаю кто в этой ситуации Вам нужен…» Но удивительно было то, что во всех людях, от общения с которыми он меня предостерегал, логично поясняя причины, он видел и другую сторону – какие-то замечательные качества и дарования. В таких ситуациях он был похож на восточного мудреца, на миротворца, умевшего гасить смущение духа. Помогая мгновенно и конкретно, он переживал, осознавая весь объём вопросов, решаемых не быстро, «зависающих» в поле общественной инерции и, смущаясь, говорил: «Катя, я просто очень хочу Вам помочь". Или: "Простите, что не могу оказать Вам помощи в той степени, в которой Вы в этом нуждаетесь».
А помогал он всем, кто оказывался в поле его внимания, кто в этой помощи нуждался. Казалось, он делал это с лёгкостью, с удовольствием, с азартом. Он жил, полностью растворяясь в делах, в людях, которых опекал, бесконечно и до самозабвения…
Юрия хоронили 1 августа – в день памяти преподобного Серафима Саровского и кто-то тогда очень точно подметил, что Юрий был такой же «пламенный как Серафим». Давида Ашотовича провожали в день памяти того же святого, только зимой...
Как-то в его кабинет при мне зашёл очень потёртого вида немолодой человек, Давид Ашотович протянул ему конверт, тот взял, раскланялся и молча удалился. Заметив мой вопросительный взгляд: «Мой бывший сокурсник. Бомж. Я его кормлю». Как все сильные, волевые люди он нередко брал на себя ответственность за то, что другим не под силу. Он успевал заботиться обо всех, но часто ли кто-то из числа многих – опекаемых им задумывался: какова реальная цена его самоотверженного, сердечного участия в человеческих судьбах?
Прошлым летом во время нашей беседы с Давидом Ашотовичем – в его всегда и для всех распахнутый кабинет, который сам по себе впечатлял, как пространство раритетов мирового современного искусства и одновременно – особый мир, вмещавший невместимое, заглянула одна из его парижских знакомых из Centre Pompidou. «Знакомьтесь. Это жена гениального фотографа» – и тут же: «Сделайте в Париже выставку… Таких фотографий в мире больше нет. Это больше, чем фотография и больше, чем Дионисий!»
Поразительны были его вкус и любовь к культурному достоянию русской истории. Когда приходившие на нашу выставку в МУАР видели, вдруг, человека с армянскими корнями, покровительствовавшего проекту, ставшему достоянием русской национальной культуры, поначалу крайне удивлялись. Больше даже тому, что этого не делают те, кто имеет имидж борцов за отечественное наследие и, казалось бы, это делать обязаны. Но, сталкиваясь с живым взглядом Давида Ашотовича, неизменно восхищались его масштабным мышлением, культурным диапазоном и неравнодушием ко всему, в чём была, как говорится, "искра Божия". Его бескомпромиссный взгляд – взгляд словно бы из будущего.
Он не ждал лучшего времени, он делал всё возможное, чтобы приблизить его.
P.S. Из всех дионисиевских образов проекта Юрия Холдина (по мощи и силе воздействия) мне представлялся самым близким Давиду Ашотовичу – праотец Ной. Мы долго пытались сделать копию этой выставочной работы в дар ему. И сделали. Только к середине декабря. Но, так случилось, что образ остался здесь, для нас. Как память о титанической энергии человека, для которого она делалась, и который своим мощным творческим воздействием на этот земной мир вызвал её к жизни. А он раньше, чем я успела работу ему передать, встретился уже, наверное, с тем, кто на ней изображён. Лицом к лицу. В другом мире.
Фотографии транслируются со слабым разрешением и для полиграфии
непригодные. При полном или частичном использовании их на своих
сайтах ссылка на авторство и на www.dionisy.ru обязательна.
Пресс-служба проекта "Свет фресок Дионисия - миру".
Дионисий 
